Портрет солнцем (Mari_Nero
Автор: Mari_Nero
Имя: Mari_Nero


О себе: Копирайтер, опыт работы небольшой (1 год и 3 месяца), но разнообразный. Чаще всего работала с темами"медицина", "туризм" и...
Опубликовано: 21:54 31.12.2017 Категория: Литература и медиа Комментариев: 2
Всего просмотров: 52 Рейтинг: 0

С чего бы начать? Может быть, с основ? Оскар Клод Моне родился 14 ноября 1840 года в доме номер 45 по улице Лаффит, что в южной части Монмартра, в Париже, и был вторым сыном коммерсанта Адольфа Моне. Вскоре после его появления на свет семья переехала в Гавр. Юный Клод рано начал рисовать и к семнадцати годам приобрел славу хорошего карикатуриста....

… Ах нет, нет! Все не то! Биография Моне уже давно разобрана по косточкам, изучена сперва под лупой, а потом под микроскопом. Сухие даты, имена и названия — слишком обыденная палитра для портрета нашего героя. Мы, конечно, будем ее использовать, но набросаем свою историю другими мазками.

По-настоящему Клод Моне родился в самом начале 1858 года, в возрасте восемнадцати лет, вблизи деревушки Руэль неподалеку от Гавра, куда он пришел со своим старшим товарищем посмотреть, как тот будет писать облака. Пока Моне блуждал взглядом по небу, с ним приключился странный случай: он словно на миг ослеп, а потом к нему вернулось зрение. Это мог быть просто кратковременный обморок, какие часто случаются в жаркий день. Но, думается, настоящая причина была в другом: через Руэль тогда пролетал ангел живописи — тот самый, который целомудренно чмокнул Клода в лоб при рождении. Беспокоясь о том, что его подопечный слишком долго не поворачивает на правильную стезю и, чего доброго, останется простым рисовальщиком, ангел решил вмешаться энергичнее: взял да и укусил Моне, пользуясь тем, что сам оставался для него невидим.

Итог повторного ангельского напутствия был поразительным: Моне, как он сам писал впоследствии, вдруг разом, за единый миг понял, чем на самом деле может быть живопись. Тогда он безвозвратно утратил прежнее зрение и взамен обрел новый мир, полный света и цвета, и красота этого мира опалила его глаза и воспламенила дух. Ангел добился своего: отныне Клод Моне мог быть только художником, и никем иным. 

Однако художнику нужно было учиться, и в 1860 году наш герой отправился в столицу. Этот год был отмечен многими событиями по всему миру: Моне стукнуло двадцать, Авраам Линкольн был избран президентом Соединенных Штатов, американец Гатлинг изобрел пулемет, началось строительство Суэцкого канала. В Париже Эдуард Мане написал своего «Испанского гитариста» и готовил картину на Салон*, дагерротип — первый практический способ фотографирования — из забавы превратился в искусство, а художники Барбизонской школы без устали обсуждали теорию цветоразделения и опыты Шеврёля и Руда, находя в них все больше практических возможностей. 

На этой теории и опытах стоит немного задержаться, поскольку они имели прямое отношение к импрессионизму вообще и к нашему герою в частности. Теоретическая часть выглядела так. Солнечный свет понимали как соединение отдельных цветов: красного, оранжевого, желтого, зеленого, голубого, синего и фиолетового. Синий рассматривали как разновидность голубого и отбрасывали, получая таким образом шесть цветов. Их разделяли на первичные (основные) и сдвоенные (производные). К первичным относили красный, голубой и желтый цвета, к сдвоенным — оранжевый, зеленый и фиолетовый. На основе этого деления был создан первый цветовой круг, который состоял из шести секторов, окрашенных каждый в свой цвет, причем основные и сдвоенные цвета чередовались. Круг наглядно показывал, что сдвоенный цвет — это сумма двух основных, между которыми он расположен. С кругом проводили различные эксперименты, в том числе и такой: помещали рядом два предмета, окрашенные в два основных цвета, и при взгляде на них с определенного расстояния казалось, что оба предмета окрашены в один общий сдвоенный цвет. 

Цветовой круг, фотография и свинцовые тубы повлияли на судьбу Моне самым весомым образом, потому что три эти составляющие дали художникам возможность долго работать на пленэре.

Несмотря на свое название, пленэр — живопись на открытом воздухе — не был французским изобретением. Первым этот метод применил англичанин Джон Констебл, колорит полотен которого, кстати, приводил Моне в крайнее раздражение. Затем пленэром в той или иной степени переболели французские пейзажисты, такие как Милле и Руссо. Импрессионисты же сделали пленэр своим кредо, а Моне довел это кредо до абсолюта: если кое-кто из его соратников дописывал свои работы в мастерской, то сам он — никогда.

Живопись на природе давала своим сторонникам возможность видеть по-новому, но и спрашивала с них немало. Подход художника на пленэре был подходом фоторепортера: он стремился поймать и запечатлеть тот единственный момент, который производил на него самое сильное впечатление. Такая задача требовала твердой и верной руки: солнечному блику нельзя было скомандовать «замри» или велеть вернуться в прежнее положение. Писать приходилось очень быстро, поэтому на пленэре скоро перестали смешивать цвета на палитре. Вместо этого сложный цвет возникал путем оптического смешения основных цветов солнечного спектра буквально на глазах — а точнее, в глазах — зрителя. В полном соответствии с опытами Шеврёля и Руда на холст клали рядом короткие плотные мазки, чьи колеры, объединяясь по законам цветового круга, порождали новый цвет: желтый рядом с голубым воспринимался глазом как зеленый, желтый рядом с красным — как оранжевый и так далее. Только черному цвету не нашлось места. «Такого цвета, — с полной серьезностью утверждал Моне, — в природе не бывает!» Приходится верить: у этого человека был абсолютный «слух» на цвет.

Помимо зоркого глаза и скорости письма, для работы на природе нужны были крепкое здоровье и немалая выносливость. Художник превращался в охотника за светом и отмахивал за день иногда десяток миль пешком, — а ведь ему еще приходилось тащить на себе все снаряжение: мольберт, холсты, краски в тюбиках и кисти. В ясные дни ловля впечатлений шла легче, но легкий путь был не для Моне. Надежно укушенный добросовестным ангелом, он не признавал полумер и писал при любой погоде. «Как-то на днях, когда мороз стоял такой, что, казалось, камни трескаются, я стал свидетелем дивной картины, — делился в 1868 году репортер «Журналь дю Авр». — Сначала я увидел жаровню, потом заметил мольберт, а рядом обнаружил господина, закутанного в три пальто, в толстых перчатках и с наполовину заиндевевшим лицом. Это оказался Моне, изучавший эффект падающего снега. Да, что и говорить, в армии искусства есть свои отважные солдаты!»

Да, что и говорить! Моне мог быть — и бывал — ветреным мужем, неверным другом и ненадежным партнером, но живописи он не изменял никогда. Его верой был солнечный свет, религией — кисть, холст и краски, и он не хотел для себя ничего другого и не отвернулся от них ни разу. Он искал свет с упорством влюбленного, дробил его, как рудокоп, и гранил, как ювелир, и свет каким-то образом делал чище самого Моне. «А знаете, — писал ему министр Клемансо, самый близкий его друг, — при всех своих бесчисленных недостатках вы славный малый, потому что весь на свету». Лучше и не скажешь.

Но вернемся к возможностям пленэра. Работа на открытом воздухе позволяла увидеть дышащую, живую реальность. Форма и контур — свойства неизменные — отступали далеко на второй план, растворялись и становились только средством для отражения света. Трепетание солнечных лучей в воздухе, цветные переливы теней, игра бликов на воде, неповторимые оттенки полуденного зноя — всего этого не было в мастерской, это являлось острым глазам под открытым небом и ложилось на холсты мерцающими, чистыми, ясными мазками. Но увы — новый подход публика приняла в штыки.

В 1874 году Моне было тридцать четыре. В мире этот год прошел по-разному: королева Виктория уверенно вела Британию в Золотой век, в Испании объявили Первую республику, в Вене Иоганн Штраус кланялся у рампы на премьере «Летучей мыши», в Америке другой Штраус, по имени Леви, выбросил на рынок свои знаменитые джинсы. А в Париже, в мастерской Надара на бульваре Капуцинок, прошла первая выставка художников, которым так и не удалось пробиться в Салон. Среди них был и Клод Моне.

Для выставки требовался каталог, и составлять его взялся Эдмон Ренуар. Надо думать, впоследствии он трижды проклял свой порыв. Со всеми художниками оказалось нелегко договориться, но особенно допекал его Моне, который ленился придумывать своим картинам выразительные названия. 
— Ну что это вообще такое? — брюзжал Эдмон, перебирая полотна. — «Вход в деревню»... «Выход из деревни»... «Утро в деревне»... Что еще за утро?
Моне, пока еще спокойно, объяснял, что эту картину он написал в Гавре, глядя из окна на встающее над портом солнце. 
— Тогда при чем тут деревня? — не унимался Эдмон. 
— Да назовите как угодно! — ответил Моне, теряя терпение. — Пусть будет «Восход солнца». Или нет, лучше «Впечатления. Восход солнца».

Выставку ждал оглушительный провал. Публика и пресса соревновались в оригинальности упреков: в ход пошли «неряшливость», и «трупные пятна», и «цветовая слепота», и «аморальность», и «отсутствие вкуса и смысла», и «покушение на истинное искусство», и даже «призывы к мятежу». Из журналистов особенно изощрялся Луи Леруа. Каламбуря напропалую, он обозвал Моне и его товарищей «впечатленцами» — импрессионистами. Прозвище прижилось, и это, наверное, был единственный результат выставки.

Поскольку их работы не покупали, импрессионисты были бедны, как церковные мыши. Моне выделялся и здесь: такой лютой нищеты, какая выпала на его долю, пожалуй, не знал никто из товарищей. Двадцать с лишним лет он кочевал по Франции, сперва один, потом с женой и детьми, а за ним по пятам неслись кредиторы и судебные приставы. Бывали времена, когда ему и его семье приходилось голодать, страдать от холода зимой, сидеть в темноте без света, потому что денег на свечи не было, а расщеплять дрова на лучину не поднималась рука. Но справедливости ради надо признать, что в большинстве случаев причиной таких бедствий было мотовство и легкомыслие самого Моне. Деньги буквально протекали у него меж пальцев: он любил щедрость и широкий жест и совершенно не умел копить, а мысль об экономии посещала его лишь тогда, когда экономить было уже нечего. 

Относительно состоятельным человеком Моне стал только в 1883 году, когда публика потеплела к импрессионистам, и, как следствие, спрос на их полотна вырос. Ему тогда исполнилось 43 года, и еще столько же оставалось прожить. К этому времени он написал почти тысячу картин, похоронил первую жену, потом Эдуарда Мане, дорогого и близкого друга, нашел новую любовь и взял под свою опеку 8 детей. Мир продолжал вращаться: в Британской империи запретили рабство, в Нью-Йорке открылся Метрополитен-опера, в Южной Африке полыхала республика Трансвааль, в Венеции скончался Вагнер, в Лондоне — Карл Маркс. А Моне снял для своей семьи дом в Живерни и продолжал трудиться как одержимый.

Вскоре он начал писать свои знаменитые серии: «Стога», «Тополя», «Руанский собор». Принципиальной разницы между стогом и собором Моне не видел — главным было то, как они отражают свет. Сюжетами серий по-прежнему были солнце и порождаемые им оттенки цвета. Такая работа требовала высочайшего мастерства и феноменальной работоспособности: Моне начинал писать одно полотно; когда солнце менялось, брал второе, потом третье... Иногда в день он работал над пятнадцатью картинами: серый стог ранним утром, розовый шестичасовой стог, желтый одиннадцатичасовой, голубой в два часа дня, фиолетовый — в четыре, красный — в восемь вечера и так далее.

Время шло, Моне работал и хоронил любимых: вторая жена, друзья, старшие дети. Дух его пылал так же ярко, а темперамент оставался таким же бешеным, и впечатляющие вспышки ярости, которым он был подвержен всю жизнь, с возрастом никуда не делись. Все чувства его, пожалуй, даже обострились, но ушли вглубь, и Моне стал еще более молчаливым, чем обычно. Долгое время с ним жил его сын Мишель, очень на него похожий. Утром Клод выходил к завтраку и говорил сыну: «Здравствуй, Моне!» «Здравствуй, Моне», — отвечал тот, и они расходились по своим делам. День проходил в трудах, а вечером, перед сном, Клод говорил: «Прощай, Моне!». И слышал в ответ: «Прощай, Моне». Оба нежно любили друг друга и терпеть не могли изрекать банальности.

В Живерни Моне нашел еще одну точку приложения для своего таланта: собственный сад. Начинался он как маленький цветник перед домом, но постепенно разросся до внушительных размеров. Художник, который всю жизнь ходил писать на природу, в конце концов пригласил природу к себе. Сад был одновременно и мастерской Моне, и самым грандиозным его полотном. Он постоянно изменял его колорит и композицию, высаживал одни цветы и убирал другие — и писал, писал, писал, даже теряя зрение. И, конечно же, он обустроил там пруд, поскольку вода питала полотна Моне наравне с солнцем.

Умер Клод Моне 5 декабря 1926 года, в возрасте 86 лет, пережив не только большинство своих друзей и близких, но и сам импрессионизм как направление в живописи. На похороны приехал Клемансо и, увидев на гробе черное покрывало, немедленно его сорвал. «Нет, только не черный! — заявил он. — Только не для Моне! Черный — это не цвет!» Гроб накрыли отрезом кретона в умилительный голубой цветочек, и под ним неутомимый труженик и солнцепоклонник Клод Моне упокоился в благословенной земле Нормандии.

Ангел уже дожидался его. Можно биться об заклад, что перед отлетом ненормальный художник протащил своего укусителя по всему саду, чтобы тот вообразил и оценил его невиданную красоту: японский мостик, пруд с кувшинками, дивные цветы и великолепные деревья.

А что было дальше — не знает никто.


живопись импрессионисты Моне
Полезный пост? 0
Сергей
Сергей (masteriks)
Отзывы: 0 ( +0 / 0 / -0 )
03:38 01.01.2018

Такое впечатление, что автор всю жизнь читал Ги де Мопассана и В. Гюго. Почему то, вспомнились школьные годы при чтении этой статьи.

Светлана Алимова
Светлана Алимова (farma) Специализация: Копирайтинг
Отзывы: 16 ( +16 / 0 / -0 )
11:02 03.01.2018 Все работы (farma)

++ 100!

www.megastock.ru Join me on Facebook Follow me on Twitter